Анатолий Вассерман: Пирамида технологий. ЖУРНАЛ

© Из личного архива А. Вассермана

Генрих Саулович Альтшуллер (1926.10.15–1998.09.24) разработал (и сам активно использовал, и других обучал) теорию решения изобретательских задач, развития технических систем и творческой личности, жизненную стратегию этой самой творческой личности (и как писатель Генрих Альтов популяризировал в рассказах некоторые идеи своих разработок). В частности, классифицировал изобретения по степени наукоёмкости: пятый, наинизший уровень — очевидное применение давно известного решения в новых, но сходных, обстоятельствах; первый, наивысший, возможен только на основе фундаментального научного открытия. Но изобретение пятого уровня можно придумать и внедрить в практику практически мгновенно: достаточно лишь заметить задачу. От открытий же, порождающих изобретения первого уровня, до соответствующих патентов проходят многие годы (а то и десятилетия), да и от патентов до реальных изделий и процессов — тоже не меньше.

Причину такого разрыва описал сам же Альтшуллер. Изобретение первого уровня именно в силу своей громадной новизны весьма далеко от всей техники, доступной на момент его создания. Для его сопряжения с практикой нужно множество изобретений второго уровня — хотя бы в принципе осуществимых уже имеющимися средствами (да и сами эти средства зачастую требуют совершенствования опять же на втором изобретательском уровне). Это «в принципе», в свою очередь, требует изобретений третьего уровня. Те — четвёртого, а те — пятого. Но и пятый уровень осуществляется за далеко не нулевое время: задачи, решаемые на нём, надо для начала осознать.

Впрочем, на низших уровнях изобретают не только ради высших: пытливый и намётанный глаз видит возможности улучшений зачастую безотносительно к глобальным соображениям. Значит, на высших уровнях опереться можно на многое созданное без оглядки вверх. Что изрядно сокращает время внедрения по сравнению с предполагаемой цепочкой движения потребностей сверху вниз.

Ещё свободней поиск в науке. Конечно, каждый новый метод исследования даёт возможность изобилия новых открытий: так, осознание наличия у каждого химического элемента характерных частот собственного поглощения (и соответственно излучения) света позволило за считанные годы выявить пару десятков элементов, ранее терявшихся на фоне более распространённых аналогов из других строк таблицы Менделеева. Но сам по себе поиск элементов шёл без конкретного желания немедленно подыскать им новые применения: большинству исследователей на этом направлении важен был сам факт обнаружения нового. А уж в математике и подавно почти всегда неведомо, каковы будут последствия доказательства некоей теоремы, не говоря уж о создании новой методики. Например, Григорий Яковлевич Перельман объяснил свой отказ от причитающихся ему наград за доказательство гипотезы Пуанкаре (он доказал более общую гипотезу Тёрстона: гипотеза Пуанкаре — частный её случай) тем, что вместе с ним следовало бы наградить многие десятки математиков, на чьи рассуждения он опирался в работе; понятно, львиная доля этих рассуждений проведена вовсе не ради гипотезы Пуанкаре, а для совершенно иных задач.

Кстати замечу: когда меня просили прокомментировать решение Перельмана, я предположил совершенно иную причину. В математике принято считать, что новые идеи приходят в голову лет до 30 (а если очень уж повезёт — до 40), а потом остаётся лишь прорабатывать и развивать ранее найденное. В момент признания достоверности опубликованного доказательства автор был близок к критическому возрасту. Я предположил, что, скорей всего, по ходу работы он набрёл на некие новшества и надеялся успеть всерьёз их обдумать (и по возможности развить дополнительными самостоятельно найденными идеями) до весьма ожидаемого исчерпания творческих возможностей, но изрядно побаивался, что неизбежные изменения образа жизни, сопутствующие престижным и крупным (в сумме больше миллиона долларов) премиям, отвлекут его от текущей работы на годы, для него критические. Через несколько лет он перебрался в один из ВУЗов Норвегии на преподавание математики: похоже, решил, что уже вряд ли придумает нечто принципиальное, а работать над уже найденным сможет и в свободное от лекций время.

Как бы то ни было, опоры для новых достижений достаточно часто возникают стихийно. Более того, зачастую сам выбор направления движения от опоры неведом до её появления. Но именно такие стихийность и непредвиденность приводят к тому, что новые требования чаще всего не обеспечиваются уже существующими опорами, так что приходится выискивать необходимые, но пока не созданные, уже целенаправленно. Конечно, время такого поиска непредсказуемо. Соответственно и срок внедрения изобретений трудно предвидеть.

Более того, изобретение, полностью опирающееся на уже готовое, относится если не к пятому, то к четвёртому или в лучшем случае третьему уровню классификации Альтшуллера. А ведь он показал: чем ниже уровень, тем меньше отдача от изобретения и спектр охватываемых им направлений. Как в рекламном плакате из старого анекдота: делаем быстро, хорошо, дёшево — любые две опции на выбор.

Патентное ведомство Соединённых Государств Америки едва ли не с момента своего создания требовало представлять вместе с описанием действующий образец (в основном для отсечения бесчисленных искателей вечного двигателя). Впоследствии правило несколько ослаблено: вряд ли ведомству легко получать паровые турбины и ракетное топливо. Но ключевая идея осталась: защитить только то, что в данный момент осуществимо. Тем самым изобретения высшей по Альтшуллеру сложности лишены защиты. Во многих других государствах сведения об уже проведенных испытаниях, а ещё лучше — практических применениях (без разглашения для неопределённого круга лиц, дабы не ставить под сомнение новизну идеи) - желательны, но не обязательны, чтобы идея, пока не воплотимая, получила охрану. Но срок действия патента ограничен, а в пределах этого срока патентовладелец должен регулярно вносить оплату поддержания своего права, так что изобретения высших уровней чаще всего лишаются защиты как раз к появлению возможностей внедрения в практику, то есть особо дальновидный изобретатель не вознаграждается.

В советское время творческую деятельность оплачивали не правом ограничивать использование плодов её другими хозяйствующими субъектами, а обязанностью отчисления творцу части доходов от применения (без срока давности от момента создания или регистрации) этих плодов (а применять мог любой желающий). Ставка отчислений была посильна большинству применителей, но достаточна, чтобы автор действительно востребованных творений вознаграждался достойно. Так, едва ли не единственными в СССР легальными миллионерами (хоть в рублях, хоть в пересчёте на доллары по тогдашнему паритету покупательной способности) были популярные литераторы и композиторы. Изобретатели становились миллионерами куда реже просто потому, что в хрущёвское время был установлен верхний предел оплаты: пять тысяч рублей за рационализаторское предложение (нечто известное в целом, но пока не применённое в конкретных условиях), 20 тысяч — за изобретение. На мой взгляд, такая система защиты творений куда логичней и эффективней патентования — помимо прочего, ещё и потому, что придаёт смысл регистрации всего изобретённого, в том числе на первом — высшем — уровне.

Сам творец — хоть учёный, хоть изобретатель, хоть композитор — далеко не всегда властен выбрать себе цель и направление деятельности, не говоря уж о неизбежных текущих зигзагах по ходу работы: так, Александр Сергеевич Пушкин (1799.06.06–1837.02.10) жаловался одному из коллег, что по ходу работы над «Евгением Онегиным» героиня этого романа Татьяна Дмитриевна Ларина совершенно неожиданно для автора вышла замуж. Значит, не следует обижаться на чужое невнимание к плодам вдохновения. Высокоуровневый изобретатель должен осознавать, что рискует вовсе не дождаться общественного признания своего достижения, не говоря уж о доходах от его применения, даже если в исторической перспективе они неисчислимы. Риск же инвестора нужно страховать. Как — и без меня известно.