Потери, перенос производств и борьба за выживание: «Мираторг» перестраивает бизнес в приграничье

© Предоставлено компанией «Мираторг»

«Производство под огнём» — так емко можно охарактеризовать положение отечественного бизнеса, который несмотря ни на что продолжает работать в российском приграничье. Нарушение привычных цепочек поставок, закрытие или ограничение работы отдельных транспортных коридоров, повреждения инфраструктуры, в целом ограничения на работу и внимание к безопасности —
каждодневные реалии компаний, чьи предприятия сконцентрированы в подвергающихся обстрелам областях. Все из вышеперечисленного испытывает на себе коллектив «Мираторга» — одного из лидеров аграрно-промышленного комплекса России. В частности, в приграничной Брянской области ещё в 2024 году из соображений безопасности акционерами было принято решение остановить деятельность пяти ферм крупного рогатого скота и нескольких свинокомплексов. А нынешней весной там же после атаки ВСУ сгорел корпус свинокомплекса, постоянно сжигают скотовозы и кормовозы.

В нынешних экономических условиях компании жизненно важно переосмыслить собственные подходы к дальнейшему развитию, считает президент «Мираторга» Виктор Линник. Как обеспечить стабильность работы предприятий, в создание которых вложены сотни миллиардов рублей, а что утратило экономическую привлекательность? Какие проекты в холдинге считают преждевременными, а меры государства — избыточными? На эти и другие вопросы Виктор Линник ответил «Бизнес-журналу» в кулуарах ПМЭФ.

— Ваши предприятия в Курской, Белгородской, Брянской областях находятся в российско-украинском приграничье. Насколько существенно география сказалась на текущей деятельности?

— Очень сильно сказалась. Главная проблема, которую мы постоянно решаем последние годы, — защита наших предприятий и сотрудников. Например, в Брянской области у нас есть свинокомплексы и фермы крупного рогатого скота вдоль границы — три свинокомплекса пока закрыли, фермы крупного рогатого скота перенесли вглубь территории из-за постоянных атак.

В Курской и Брянской областях компания потеряла около 100 тысяч гектаров сельхозземель, а некоторые предприятия были просто уничтожены — в той же Судже полтора года назад у нас были полностью разрушены свинокомплексы, уникальный для нашей страны телятник и база зерновой компании. Восстановиться не можем до сих пор. Регулярно пытаются уничтожить и наши брянские предприятия.

— Фермы поддаются восстановлению? Или это выжженная земля?

— Один корпус свинокомплекса в Брянской области у нас полностью сгорел — его поджёг противник FPV-дронами. Работать нам там не дают.

Мы прилагаем огромные усилия и вкладываем значительные финансовые ресурсы для обеспечения безопасности: создали мобильные огневые группы, установили различные системы РЭБ и т. д., много другого делаем. Но это все равно не позволяет гарантировать полную безопасность нашим сотрудникам, поэтому когда нас «дожимают» до конца, мы вынуждены переносить производства. Свинокомплексы мы закрываем, поголовье отправляем на переработку. Крупный рогатый скот пытаемся переместить на другие работающие площадки.

— Ситуация сложная — и она вдобавок нереализуема молниеносно?

— Вы правы, это всё не быстро. Но какие у нас варианты? Или животные погибнут в огне — их просто выжгут, или мы их перерабатываем или перемещаем.

В Курской и Брянской областях у нас самая тяжёлая ситуация. В курском приграничье всё уничтожено. В брянском приграничье продолжаем бороться, но часть предприятий все равно вынуждены закрывать, людей сотрудников переводим на другие площадки и предприятия.

В Белгородской области у нас нет объектов непосредственно на границе — там, как ни странно, проще.

— Ваши основные направления деятельности — производство скота и птицы, мясопереработка и реализация продукции — хорошо известны. Но «Мираторг» — не только крупный производитель мяса. Как сегодня чувствуют себя, скажем, не совсем профильные виды деятельности компании?

— По-разному. Возьмём, например, производство желатина. Два года назад мы запустили самый современный завод в Курской области. Сейчас мы уже достигли примерно 50% от запланированной мощности, надеемся, до конца года выйти на 100%. Это единственное предприятие такого профиля, которое было построено с нуля после развала Советского Союза.

Второе — это кожевенный завод в Брянской области. Шесть лет назад его запустили, сейчас производим полуфабрикат из собственного сырья. Дополнительно инвестировали миллиард рублей в оборудование и начинаем производить финишную кожу, которую можно использовать в дальнейшем в производстве сумок, обуви и так далее.

Изначально планировали наш полуфабрикат отправлять в Европу производителям кожаных сидений для Audi, BMW, Mercedes, нашей кожей благодаря ее качеству интересовались представители люксовых брендов из Европы, но с началом СВО это направление для нас закрылось. Сегодня полуфабрикат — вет-блю и вет-вайт — экспортируем в дружественные страны — в основном в Китай. Что-то идёт в Италию…

— Но уже не для автомобильной промышленности?

— Нет. Бесполезно, в этой сфере все зарегулировано — санкционная тема.

 — Ещё одно ваше непрофильное предприятие — завод в Белгороде.

— Да, мы купили неработающий машиностроительный завод «Луч» в Белгороде. Он был банкротом, мы его перезапустили, поставили новое оборудование. Сейчас завод производит в рамках стратегии импортозамещения металлоизделия, различные запчасти для сельхозтехники и оборудование для свинокомплексов, ферм КРС и т.д. Мы полностью покрываем собственные потребности, приблизительно 10% продаем на рынке.

— Год назад в интервью СМИ вы говорили, что выращивать крупный рогатый скот в России нерентабельно. Получается, ситуация не изменилась?

— Так и есть. Себестоимость производства продолжает расти. И не только из-за «военных» убытков. К ним добавляется «рукотворная «история», исходящая от государства и регуляторов, в частности, постоянно растущая неналоговая нагрузка.

— Применительно к вашему бизнесу в чем выражается неналоговая нагрузка?

— Допустим, система маркировки «Честный знак». По нашим подсчетам, в этом году мы должны потратить более миллиарда рублей на оборудование, которое устанавливается на наши работающие современные, высокоскоростные линии по производству мяса и готовой продукции. До этого уже серьезно потратились на линиях по производству кормов для домашних животных. То есть мы должны закупить на миллиард рублей импортное оборудование, которое ещё нужно где-то найти и вывести из-под санкций, — и никто нам эти расходы не компенсирует.

Каждый год будем платить очень большие суммы, думаю, до миллиарда рублей за сами марки, которые ничего никому не гарантируют в части безопасности продукции. Заявления о том, что «Честный знак» повышает или даже гарантирует качество, — чистой воды информационный фальсификат. Никакой цифровой код не может знать, что внутри упаковки, и из чего произведен продукт. Это покажет только лабораторный анализ или действующие системы прослеживаемости. А заявления оператора о многократном снижении доли фальсификата — попросту непроверяемые. Мы все знаем, что та же «левая» обувь и масса других товаров продается на куче площадок, и никакая марка особо не помогает.

«Честный знак» ещё и замедляет производственные процессы — марки наносятся или лепятся на каждую упаковку, соответственно, скорость наших высокоскоростных линий снижается на 15–20%, что также повышает себестоимость. Для дешёвых кормов для домашних животных, например, рост себестоимости составил от 5 до 8% без учета снижения скорости линий и увеличения доли брака, дополнительных затрат на персонал.

Марка в ряде случаев портит внешний вид упаковки или этикетки — это тоже финансовые потери, так как в маркетинг вкладываются существенные финансы.

Нас призывают повышать производительность труда (хотя каждый нормальный бизнес не нуждается в таких призывах), и тут же навязывают системы, которые прямо противоречат этой задаче.

— Это только один неналоговый платёж.

— Верно — их много по разным направлениям. Например, система платы за пользование федеральными дорогами для большегрузов «Платон». Недавно увеличили тариф и отменили понижающий коэффициент, плюс обсуждается распространение «Платона» на региональные дороги. А ведь сельхозпродукция —
недорогая, и доля транспортных расходов в себестоимости достаточно заметна. Все это опять ложится в себестоимость и цену.

Утильсбор на сельхозтехнику и автотранспорт больно ударили по стоимости перевозки и темпам обновления парка. И сегодня от этого страдают и сами российские производители сельхозтехники и грузовиков. К сожалению, обращения отраслевых союзов в правительство с предупреждениями о негативных последствиях для отрасли не были восприняты.

В контексте снижения себестоимости постоянно говорят о цифровизации. Но мы видим и ощущаем на себе другую цифровизацию — так называемые ФГИСы —
то, что Министерство сельского хозяйства и другие ведомства активно вводят для контроля перемещения, движения и реализации сырья и продукции. Мы в «Мираторге» подобные внутренние цифровые системы не вводим, если они не окупаются, но в данном случае мы вынуждены — потому что это требования регуляторов.

Был у нас случай с рамками весового контроля. В 20 километрах от границы с Украиной установили такую рамку: что-то в её «мозгах» неправильно настроили, плюс дроны летают, постоянные атаки. А мы вынуждены там проезжать на комбикормовозах и свиновозах, другой дороги нет. За месяц мы получили от подразделения Минтранса штрафов на 55 млн рублей. На мои вопросы — «Что вы делаете? У нас другой дороги нет для обеспечения кормами свинокомплексов или предприятия по убою животными» нам отвечают — «Идите, судитесь.» Судимся. Максимум, что нам удастся, — это снизить платеж хотя бы раза в два. Хотя нам не судиться надо, а кормить скот и производить мясо, чтобы кормить страну. Но в Москве не понимают, что каждая новая ездка — это подчас смертельный риск для водителей и риск потери продукции?

Государство устанавливает тотальный контроль, а производитель несет дополнительную нагрузку без какой-либо пользы для себя и платит за этот контроль. И есть обратная сторона этого цифрового пресса — мелкий и средний аграрный бизнес порой уходит в «серую зону» — результат получается прямо противоположный задуманному.

Раньше было как? Руководители правительства и ведомств спрашивали бизнес и отраслевые ассоциации, что и как лучше сделать, всё взвешивали и потом внедряли. А сейчас даже если представители отрасли участвуют в обсуждениях и дают отрицательную оценку каким-то инициативам, то все равно продавливается то решение, которое уже сформировалось у кого-то наверху. Раньше спрашивали производственников, сейчас чиновники сами знают, как лучше сделать. К сожалению, пагубность такого подхода уже выражается в быстром падении доходов сельхозпроизводителей, снижении инвестиционной активности и росте убыточных предприятий и кредиторской задолженности.

— Ко всему перечисленному добавляются дорогие кредиты, курс рубля…

— Да, это базисные вещи, стратегические. Курс рубля, который у нас, мягко говоря, перегрет, снижает нашу конкурентоспособность с импортом и, соответственно, негативно влияет на наш экспортный потенциал.

У нас же вся себестоимость — в национальной валюте, потому что мы «импортозаместили» практически все. Отсюда — чем дороже рубль, тем мы менее конкурентоспособны на международных рынках. Рубль при курсе 70-75 — это проблема для любого производства в России. За год рубль укрепился по отношению к доллару почти на 20%, а к бразильскому реалу на 10-12%. Как в этом случае больше экспортировать или конкурировать с импортом – непонятно...

Курс плюс нынешняя стоимость денег совместно способны похоронить любое производство в России. Все, что производится в России при такой комбинации, имеет большие проблемы.

Третье — контроль государства за ценами на реализуемую продукцию, в частности на мясо. Любая коррекция цен воспринимается негативно, несмотря на объективные причины — тут же возникает угроза экспорту в виде идей о пошлинах или квотах. К счастью, пока этот контроль не реализовался в установлении «государственных» цен или запретах поставок за рубеж, но вот говядину, например, из Бразилии уже не первый год импортируем с нулевой таможенной пошлиной — а это напрямую негативно сказывается на внутреннем производстве. Почему-то сельхозпродукция дорожать не должна, а комбайны, трактора за последние несколько лет выросли в цене в два–три раза.

— На ваш взгляд, для активизации инвестиций в отрасль, какой должна быть ключевая ставка ЦБ?

— Ключевая ставка может быть разной, но у сельхозпроизводителей в период быстрого роста были льготные кредиты с эффективной ставкой до 5–6%. Для АПК важна не только ключевая ставка, но и уровень государственной поддержки, который в силу обстоятельств, сегодня объективно снижается. Во время кризиса конца нулевых годов ставка ЦБ была очень высокой, но тогда государство увеличило размер субсидий по льготным кредитам. В производстве крупного рогатого скота компенсировалось 100% ставки Центробанка.

Посмотрите, кто зарабатывает в текущий системе координат последние три–четыре года, — это банки. Комбинация может быть любая, объяснения могут быть любые, но в результате надо смотреть, кто выгодоприобретатель. Я не имею ничего против банков, но моё мнение: неправильно, когда люди, которые выполняют бэкофисные, сервисные функции, зарабатывают значительно больше, чем те, кто производит.

Мы живём по тем правилам, которые установлены здесь и сейчас, и их выполняем. Получается очень специфическое развитие — не благодаря, а вопреки.